Солнечный Сережка, или Как коллеги подарили шанс ребенку с синдромом Дауна

Аватар пользователя Роман Марабян
Роман Марабян
0

Когда я заканчивал 5-й курс в Харьковском мединституте, параллельно работал медбратом в инфекционно-боксированном отделении ОДКБ. На дежурства я прибегал к 16:00, сразу после пар, и мы с девчонками делили палаты между собой. Мне всегда доставались боксы с малышами из дома малютки - никто из коллег особого желания возиться с отказничками не проявлял.

В моей палате было 12 крох в возрасте от 1 месяца до 2 лет. Когда я входил к ним в палату, то они сразу затихали и начинали сверлить меня своими глазенками. Самые смелые осторожно трогали меня своими ручонками за халат, трусишки хныкали и только Сережка – полуторалетний даунишка, молча смотрел в потолок. У него был порок сердца, маленькое бледное тельце и очень выразительные глаза.

Я всегда его кормил самым последним, так как все устраивали ор, когда подходило время для кормления, а Сережка молча за всеми наблюдал. Перемыв в розовом растворе марганцовки все 12 поп, я вместе с няней готовил их ко сну. Дежурный врач пришел проведать нашего даунишку, так как он передавался по смене, как тяжелый ребенок из-за порока сердца.

Проведя осмотр, он подозвал меня к себе: "Рома, он мне не нравится, выноси его в коридор под лампу, будешь считать пульс и дыхание, давать ему кислород по мере необходимости".

"Конечно, все будет сделано, не переживайте, вызову Вас, если ему станет хуже", - заверил я его.

"Смотри, Рома, я на тебя очень надеюсь", - с грустью в голосе сказал он и ушел в пульмонологию.

Сережка тяжело дышал, губы у него были синего цвета, частота сердечных сокращений нарастала.

"Зина, зови врача, Сережка совсем плохой, его нужно переводить в реанимацию", - громко и решительно сказал я няне.

"Тю, а тебе шо, не сказали, шо в реанимации все дыхательные аппараты заняты, есть указание даунят в реанимацию не переводить, а там, как Бог даст", - ответила она.

У меня от этих слов похолодела спина, теперь я понял, почему врач с такой болью и грустью говорил мне про Сережку.

"Зина, посмотри за моими, я пошел в реанимацию", - бросил я на ходу.

И осторожно взяв ребенка на руки, направился в реанимацию. Зина проводила меня удивленным взглядом. Меня знали во всех отделениях, но реанимация всегда жила своей жизнью – это был наш медицинский спецназ, элита. Но я был не обычный медбрат, все понимали, что в будущем стану доктором. К тому же у меня с девчонками из реанимации были особые отношения, они любили дежурить со мной в одну смену.

Причина для такой дружбы была страшной и циничной, как и вся наша профессия, в которой Kостлявая всегда забирала к себе свои жертвы. Когда ночью в реанимации умирал ребенок, то его нужно было перенести в специальную комнату, которая находилась в подвале, и оставить там до утра. Девочки всегда звали меня, и я переносил ребенка в подвал, укладывал его в гробик, лица многих малышей стоят передо мной до сих пор.

"Рома, привет, прости, но твоего даунишку мы не можем взять к нам, все дыхательные аппараты заняты. Ты знаешь негласное указание про детдомовских", - услышал я в реанимации.

"Я никуда не уйду, зовите врача, надо что-то придумать", - решительно сказал я.

"Она только прилегла, мы приняли две скорых, одного подключили к аппарату", - не соглашались девочки.

"Я не уйду, у Сережки есть шанс, если взять его на аппарат. Будите врача", - не успокаивался я.

"Ладно, не кричи, сейчас позовем, но где мы тебе свободный аппарат найдем", - парировали они.

"Рома, что ты тут устроил, кого ты принес? Ну ты же знаешь ситуацию с аппаратами", - с досадой сказала мне доктор.

"Коллега, пожалуйста, может попробуем кого-то снять с аппарата, у кого ситуация не слишком тяжелая?" - настаивал я.

В то время, детей иногда брали на искусственную вентиляцию с перестраховкой.

"Рома, ты слишком многого от нас хочешь", - продолжали настаивать коллеги в реанимации.

И тут Сережка начал кашлять, синеть и стонать. Он просил у нас помощи. Маленький, беззащитный малыш, его глазенки расширились, он умирал, брошенный родителями и обреченный обстоятельствами…

Я шагнул в ремзал, все расступились и начали ставить ему подключичный катетер.

"Ладно, только до новой скорой! Снимайте девочку в первом боксе, я ее еще вечером хотела снять", - прокричала врач.

Сережка был подключен к аппарату, порозовел, его пульс нормализовался. Мы все смотрели на него, но каждый из нас думал о своем.

"Рома, не обижайся, но если скорая привезет тяжелого ребенка, то мы твоего снимем с аппарата", - усталым голосом сказала доктор.

"Конечно, я все понимаю, - сказал я. - Подержите его хотя бы до утра, придут кардиологи, а там, может быть..."

"Рома, садись, выпей с нами чайку, ты все равно не уснешь до утра, будешь его караулить, мы тебя знаем", - уже спокойно сказали девочки. 

"Нет, спасибо, меня там Зина ждет, она моих отказничков бдит. Спасибо вам за все", - быстро произнес я и выскочил из отделения.

Я поднялся к себе – мои спали и сопели носиками, Зина дремала, сидя за столом в коридоре. В моей голове крутилась только одна мысль о том, что Сережка не выживет, если до утра поступит тяжелый ребенок. Я тихо спустился в приемное отделение, сел на топчан возле окна и стал вслушиваться в ночную тишину, ловя шум проезжающих машин с замиранием в сердце.

Костлявая не получила моего Сережку, он выжил, ему откоррегировали дозу сердечных гликозидов и эуфиллина.

Спасибо моим дорогим коллегам за смелость и милосердие, за последний шанс, который они подарили солнечному малышу.